Дети радуги

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дети радуги » Понравившиеся стихи. » Вера Полозкова


Вера Полозкова

Сообщений 1 страница 20 из 124

1

поговорить
суть не в том, чтоб не лезть под поезд или знак «не влезай – убьет». просто ты ведь не нео – то есть, не вопи потом, как койот. жизнь не в жизнь без адреналина, тока, экшена, аж свербит – значит, будет кроваво, длинно, глазки вылезут из орбит. дух захватывало, прохладца прошибала – в такой связи, раз приспичило покататься, теперь санки свои вози. без кишок на клавиатуру и истерик по смс – да, осознанно или сдуру, ты за этим туда и лез.

ты за этим к нему и льнула, привыкала, ждала из мглы – чтоб ходить сейчас тупо, снуло, и башкой собирать углы. ты затем с ним и говорила, и делила постель одну – чтобы вцепляться теперь в перила так, как будто идешь ко дну. ты еще одна самка; особь; так чего поднимаешь вой? он еще один верный способ остро чуять себя живой.

тебя что, не предупреждали, что потом тошнота и дрожь? мы ж такие видали дали, что не очень-то и дойдешь. мы такие видали виды, что аж скручивало в груди; ну какие теперь обиды, когда все уже позади. это матч; среди кандидаток были хищницы еще те – и слетели; а с ним всегда так – со щитом или на щите.

тебе дали им надышаться; кислородная маска тьмы, слов, парфюма, простого шанса, что какое-то будет «мы», блюза, осени, смеха, пиццы на садовой, вина, такси, - дай откашляться, бог, отпиться, иже еси на небеси, - тебя гладили, воскрешая, вынимая из катастроф, в тебе жили, опустошая, дров подкидывая и строф; маски нет. чем не хороша я, ну ответь же мне, боже мой, – только ты ведь уже большая, не пора ли дышать самой.

бог растащит по сторонам нас; изолирует, рассадив. отношения как анамнез, возвращенья – как рецидив.

что тебе остается? с полки взять пинцетик; сядь, извлеки эти стеклышки все, осколки, блики, отклики, угольки. разгрызи эту горечь с кофе, до молекулок, до частиц – он сидит, повернувшись в профиль, держит солнце между ресниц. он звонит, у него тяжелый день – щетину свою скребя: «я нашел у скамейки желудь, вот, и кстати люблю тебя». эти песенки, «вот теперь уж я весь твой», «ну ты там держись».

все сокровища. не поверишь, но их хватит тебе на жизнь.

(с) вера полозкова

0

2

---
с ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще; она смотрит ему в ресницы – почти тигрица, обнимающая детеныша.

он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически; его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество.

он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у уайльда в той сказке; высокопарна речь его; его тянет снимать на пленку, фотографировать – ну, бессмертить, увековечивать.

он ничейный и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не сдерживая рыдания. она жжет в себе эту детскую, эту блядскую жажду полного обладания, и ревнует – безосновательно, но отчаянно. даже больше, осознавая свое бесправие. они вместе идут; окраина; одичание; тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.

ей бы только идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать за ним, «вот я спрячусь – ты не найдешь меня»; она старше его и тоже почти красивая. только безнадежная.

она что-то ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет сгущенкой бликов два их овала. она всхлипывает – прости, что-то перенервничала. перестиховала.

я ждала тебя, говорит, я знала же, как ты выглядишь, как смеешься, как прядь отбрасываешь со лба; у меня до тебя все что ни любовь – то выкидыш, я уж думала – все, не выношу, несудьба. зачинаю – а через месяц проснусь и вою – изнутри хлещет будто черный горячий йод да смола. а вот тут, гляди, - родилось живое. щурится. улыбается. узнает.

он кивает; ему и грустно, и изнуряюще; трется носом в ее плечо, обнимает, ластится. он не любит ее, наверное, с января еще – но томим виноватой нежностью старшеклассника.

она скоро исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе случайная и чужая». он проводит ее, поможет ей чемодан нести; она стиснет его в объятиях, уезжая.

и какая-то проводница или уборщица, посмотрев, как она застыла женою лота – остановится, тихо хмыкнет, устало сморщится – и до вечера будет маяться отчего-то.

(с) вера полозкова

---
смс

жаль, в моих смс-архивах программы нету,
что стирала бы слой отмерший в режиме «авто».
я читаю «ну я же рядом с тобой» - а это
уже неправда.

недействительные талоны; ущерб немыслим.
информация неверна; показанья лживы.
он писал мне «я тут умру без тебя», но мы с ним
остались живы.

я читаю: «я буду после работы сразу
и останусь» - но не останется. нестыковки.
пусть указывают срок годности каждой фразы
на упаковке.

истечет ведь куда быстрее, чем им поверишь.
и за это им даже, в общем-то, не предъявишь.
сколько нужно, чтоб написать их? минуты две лишь
и десять клавиш.

сколько нужно, чтоб обезвредить их, словно мину
у себя в голове?.. сапер извлечет из почвы
как из почты, и перережет, как пуповину
проводочек: «эй, половина.
спокойной ночи».

© вера полозкова
---
мальчик мой, как ты, сколько минуло чисел?
вуза не бросил? скорости не превысил?
хватит наличных денег, машинных масел?
шторы развесил? волосы перекрасил?
мальчик мой, что с тобой, почему не весел?
свет моей жизни, жар моих бедных чресел!
бросил! – меня тут мучают скрипом кресел,
сверлят, ломают; негде нажать cancel;
в связке ключей ты душу мою носил –
и не вернул; и все; не осталось сил.

(с) вера полозкова
---
город, созданный для двоих,
фарами льет огонь.
мостовая у ног твоих –
это моя ладонь.

ночью дома ссутулятся.
медленно слижет дождь
с теплой тарелки улицы
след от твоих подошв.

видишь, я в каждом знамени.
слышишь, я в каждом гимне.
просто в толпе узнай меня
и никогда не лги мне.

оглушителен и высок,
а иногда и груб
голос мой – голос вывесок
и водосточных труб.

вечер накроет скоро дом,
окнами свет дробя.
можно я буду городом,
чтобы обнять тебя?

(с) в. полозкова

Отредактировано Туська (2009-03-21 00:53:02)

+1

3

погляди: моя реальность в петлях держится так хлипко –
рухнет. обхвачу колени, как поджатое шасси.
милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка.*
не проси об этом счастье, ради бога, не проси.

дышишь мерно, пишешь мирно, все пройдет, а ты боялась,
скоро снова будет утро, птичка вон уже поет;
а внутри скулит и воет обессилевшая ярость,
коготком срывая мясо, словно маленький койот;

словно мы и вовсе снились, не сбылись, не состоялись –
ты усталый дальнобойщик, задремавший за рулем;
словно в черепной коробке бдит угрюмый постоялец:
оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем.

слушай, нам же приходилось вместе хохотать до колик,
ты же был, тебя предъявят, если спросит контролер?
я тебя таскаю в венах, как похмельный тебяголик,
все еще таскаю в венах. осторожней, мой соколик.
у меня к тебе, как видишь, истерический фольклор.

из внушительного списка саркастических отмазок
и увещеваний – больше не канает ничего.
я грызу сухие губы, словно митя карамазов,
от участливых вопросов приходя в неистовство.

ведь дыра же между ребер – ни задраить, ни заштопать.
ласки ваши бьют навылет, молодцы-богатыри.
тушь подмешивает в слезы злую угольную копоть.
если так черно снаружи – представляешь, что внутри.

мальчик, дальше, здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ.
но я вижу – ты смеешься, эти взоры – два луча.
ты уйдешь, когда наешься. доломаешь. обескровишь.
сердце, словно медвежонка,
за собою
волоча.

(с) в. полозкова

---
остаточные явления

ну все уже: шепоток, белый шум, пустяк.
едва уловимый, тлеющий, невесомый.
звонка его ждешь не всем существом, а так
одной предательской хромосомой.

скучаешь, но глуше, вывернув звук к нулю.
как с краю игла слегка шипит по винилу.
все выдохнула, распутала, извинила,
но ручку берешь, расписываешь уныло –
и там,
на изнанке чека
«люблюлюблю».

(с) в. полозкова
---
пройдет и это

подарили боль - изысканный стиль и качество.
не стихает, сводит с ума, поется.
от нее бессовестно горько плачется.
и катастрофически много пьется.

разрастется, волей, глядишь, надышится.
сеточкой сосудов в глазах порвется.

от тебя немыслимо много пишется.
жалко, что фактически не живется.

(с) в. полозкова
---
а что меня нежит, то меня и изгложет.
что нянчит, то и прикончит; величина
совпала: мы спали в позе влюбленных ложек,
мир был с нами дружен, радужен и несложен.
а нынче пристыжен, выстужен; ты низложен
а я и вовсе отлучена.

а сколько мы звучны, столько мы и увечны.
и раны поют в нас голосом человечьим
и голосом волчьим; а за тобой братва
донашивает твоих женщин, твои словечки,
а у меня на тебя отобраны все кавычки,
все авторские права.

а где в тебе чувство, там за него и месть-то.
давай, как кругом рассеется сизый дым,
мы встретимся в центре где-нибудь, посидим.
на мне от тебя не будет живого места,
а ты, как всегда, окажешься невредим.

(с) в. полозкова
---
выговор с занесением в личное дело

ну вот так и сиди, из пальца тоску высасывая, чтоб оправдывать лень, апатией зарастать. и такая клокочет непримиримость классовая между тем, кто ты есть и тем, кем могла бы стать. ну сиди так, сквозь зубы зло матерясь да всхлипывая, словно глина, что не нашла себе гончара, чтоб крутилась в башке цветная нарезка клиповая, как чудесно все было в жизни еще вчера. приключилась опять подстава, любовь внеплановая, тектонический сдвиг по фазе – ну глупо ведь: эта жизнь по тебе катается, переламывая, а ты только и можешь дергаться и реветь.

вера-вера, ты не такая уж и особенная, это тоже отмазка, чтоб не пахать как все; а война внутри происходит междоусобная, потому что висишь на чертовом колесе, и повсюду такое поле лежит оранжевое, и дорог сотня тысяч, и золотая рожь, и зрелище это так тебя завораживает, что не слезешь никак, не выберешь, не допрёшь; тот кусок тебе мал и этот вот не хорош.

да, ты девочка с интеллектом да с горизонтом, с атласной лентой, с косой резьбой; и такой у тебя под сердцем любовный склеп там, весь гарнизон там, и все так счастливы не с тобой; потому что ты, вера, жерло, ты, вера, пекло, и все бегут от тебя с ожогами в пол-лица; ты читаешь по пальцам смугло, ресницам бегло, но не видишь, где в этот раз подложить сенца.

выдыхай, вера, хватит плакать, кося на зрителя, это дешево; встань, умойся, заправь кровать. все ответы на все вопросы лежат внутри тебя, наберись же отваги взять и пооткрывать. бог не требует от тебя становленья быстрого, но пугается, когда видит через стекло – что ты навзничь лежишь полгода и, как от выстрела, под затылком пятно волос с тебя натекло.

ты же славно соображаешь, ты вихрь, ты гонщица, только нужен внутри контакт проводков нехитрых.
просто помни, что вот когда этот мир закончится – твое имя смешное тоже должно быть в титрах.

(с) в. полозкова

0

4

***
это последний раз, когда ты попался
в текст, и сидишь смеешься тут между строк.
сколько тебя высасывает из пальца –
и никого, кто был бы с тобою строг.

смотрят, прищурясь, думают – something’s wrong here:
в нем же зашкалит радостью бытия;
скольким еще дышать тобой, плавить бронхи,
и никому – любить тебя так, как я.

день мерить от тебя до тебя, смерзаться
в столб соляной, прощаясь; аукать тьму.
скольким еще баюкать тебя, мерзавца.
а колыбельных петь таких – никому.

челку ерошить, ворот ровнять, как сыну.
знать, как ты льнешь и ластишься, разозлив.
скольким еще искать от тебя вакцину –
и только мне ее продавать в розлив.

видишь – после тебя остается пустошь
в каждой глазнице, и наступает тишь.
«я-то все жду, когда ты меня отпустишь.
я-то все жду, когда ты меня простишь».

(с) в. полозкова
---
живет моя отрада в высоком терему,
а в терем тот высокой нет хода никому.

тебя не пустят – здесь все по спискам, а ты же международным сыском пришпилен в комнатки к паспортисткам, и все узнают в тебе врага; а я тем более суверенна, и блокпосты кругом, и сирены, беги подальше от цесаревны, уж коли жизнь тебе дорога.

а сможешь спрятаться, устраниться да как-то пересечешь границу – любой таксист или проводница тебя узнает; мне донесут. не донесут – так увидят копы, твоих портретов сто тысяч копий повсюду вплоть до степей и топей – тебя поймают, и будет суд.

и ладно копы – в газетах снимки, и изучаются анонимки, кто сообщит о твоей поимке – тому достанется полказны. подружкам бывшим – что ты соврешь им? таких как ты мы в салатик крошим; ты дешев, чтобы сойти хорошим, твои слащавости показны.

а криминальные воротилы все проницательны как тортилы, оно конечно, тебе фартило, так дуракам и должно везти; а если ты им расскажешь хитрость, что вообще-то приехал выкрасть меня отсюда – так они выскресть сумеют мозг из твоей кости.

шпана? – да что б ты ни предлагал им, ни лгал им – ты бы не помогал им; они побьют тебя всем кагалом, едва почуют в тебе гнильцу. а в забегаловку к нелегалам – так ты не спрячешься за бокалом, они читают все по лицу.

да, к эмигрантам – так сколько влезет, они ведь только деньгами грезят, что пакистанец, что конголезец – тебя немедленно спустят с лестниц и у подъезда сдадут властям. что бабка, согнутая к кошелкам, что зеленщик, что торговка шелком – все просияют, что ты пришел к нам, здесь очень рады таким гостям.

и если даже – то здесь все строго; тут от порога одна дорога, вокруг на мили дремучий лес; забор высокий, высоковольтка, охраны столько, овчарок столько, что сам бы дьявол не перелез; и лазер в каждом из перекрестий напольной плитки; да хоть ты тресни; ну правда, милый, так интересней, почти военный ввела режим; я знаю, детка, что ты все помнишь, все одолеешь и все исполнишь, и доберешься, и ровно в полночь мы с хода черного убежим.
---
ближний бой

разве я враг тебе, чтоб молчать со мной, как динамик в пустом аэропорту.
целовать на прощанье так, что упрямый привкус свинца во рту.
под рубашкой деревенеть рукой, за которую я берусь, где-то у плеча.
смотреть мне в глаза, как в дыру от пули, отверстие для ключа.

мой свет, с каких пор у тебя повадочки палача.

полоса отчуждения ширится, как гангрена, и лижет ступни, остерегись.
в каждом баре, где мы – орет через час сирена и пол похрустывает от гильз.
что ни фраза, то пулеметным речитативом, и что ни пауза, то болото или овраг.
разве враг я тебе, чтобы мне в лицо, да слезоточивым. я ведь тебе не враг.

теми губами, что душат сейчас бессчетную сигарету, ты умел еще улыбаться и подпевать.
я же и так спустя полчаса уеду, а ты останешься мять запястья и допивать.
я же и так умею справляться с болью, хоть и приходится пореветь, к своему стыду.
с кем ты воюешь, мальчик мой, не с собой ли?

не с собой ли самим, ныряющим в пустоту...
---
прямой репортаж из горячих точек

без году неделя, мой свет, двадцать две смс назад мы еще не спали, сорок - даже не думали, а итог - вот оно и палево, мы в опале, и слепой не видит, как мы попали и какой в груди у нас кипяток.
губы болят, потому что ты весь колючий; больше нет ни моих друзей, ни твоей жены; всякий скажет, насколько это тяжелый случай и как сильно ткани поражены.
израильтянин и палестинец, и соль и перец, слюна горька; август-гардеробщик зажал в горсти нас, в ладони влажной, два номерка; время шальных бессонниц, дрянных гостиниц, заговорщицкого жаргона и юморка; два щенка, что, колечком свернувшись, спят на изумрудной траве, сомлев от жары уже; все, что до - сплошные слепые пятна, я потом отрежу при монтаже.
этим всем, коль будет господня воля, я себя на старости развлеку: вот мы не берем с собой алкоголя, чтобы все случилось по трезвяку; между джинсами и футболкой полоска кожи, мир кренится все больше, будто под ним домкрат; мы с тобой отчаянно непохожи, и от этого все забавней во много крат; волосы жестким ворсом, в постели как мцыри с барсом, в голове бурлящий густой сироп; думай сердцем - сдохнешь счастливым старцем, будет что рассказать сыновьям за дартсом, прежде чем начнешь собираться в гроб.
мальчик-билеты-в-последний-ряд, мальчик-что-за-роскошный-вид. мне плевать, что там о нас говорят и кто бога из нас гневит. я планирую пить с тобой ром и колдрекс, строить жизнь как комикс, готовить тебе бифштекс; что до тех, для кого важнее моральный кодекс - пусть имеют вечный оральный секс.
вот же он ты - стоишь в простыне как в тоге и дурачишься, и куда я теперь уйду. катапульта в райские гребаные чертоги - специально для тех, кто будет гореть в аду.

0

5

пятиэтажка

да, я дом теперь, пожилая пятиэтажка.
пыль, панельные перекрытия, провода.
ты не хочешь здесь жить, и мне иногда так тяжко,
что из круглой трубы по стенам течет вода.

дождь вчера налетел – прорвался и вдруг потек на
губы старых балконов; бил в водосточный нос.
я все жду тебя, на дорогу таращу окна,
вот, и кровь в батареях стынет; и снится снос.
---
визг

а и все тебе пьется-воется, но не плачется, хоть убей. твои мальчики – божье воинство, а ты выскочка и плебей; там за каждым такая очередь, что стоять тебе до седин, покучнее, сукины дочери, вас полгорода, я один; каждый светлый, красивый, ласковый, каждый носит внутри ледник – неудачники вроде нас с тобой любят пыточки вроде них.

бог умеет лелеять, пестовать, но с тобой свирепеет весь: на тебе ведь живого места нет, ну откуда такая спесь? стисни зубы и будь же паинькой, покивай ему, подыграй, ты же съедена тьмой и паникой, сдайся, сдайся, и будет рай. сядь на площади в центре города, что ж ты ходишь-то напролом, ты же выпотрошена, вспорота, только нитки и поролон; ну потешь его, ну пожалуйста, кверху брюхом к нему всплыви, все равно не дождешься жалости, облегчения и любви.

ты же слабая, сводит икры ведь, в сердце острое сверлецо; сколько можно терять, проигрывать и пытаться держать лицо.

как в тюрьме: отпускают влёгкую, если видят, что ты мертва. но глаза у тебя с издевкою, и поэтому черта с два. в целом, ты уже точно смертница, с решетом-то таким в груди.

но внутри еще что-то сердится. значит, все еще впереди.
---
путевые песенки

а что, говорю, вот так, говорю, любезный.
не можешь любить – сиди, говорю, дружи.
я только могу тебя обнимать, как бездной.
как пропасть ребенка схватывает во ржи.

а что, говорю я, дверь приоткрыв сутуло.
вот терем мой, он не низок и не высок.
я буду губами трогать тебя, как дуло
беретты – между лопаток или в висок.

а что, говорю, там город лежит за дверью.
пустыня, и в каждом сквере по миражу,
в руке по ножу, на лавочке по бомжу.
а я все сижу, гляжу и глазам не верю.
сижу, говорю, и глаз с тебя не свожу.

***

у сердца отбит бочок.
червоточинка, ранка, гнилость.
и я о тебе молчок,
а оно извелось, изнылось;

у сердца ободран край,
подол, уголок, подошва.
танцуй вот теперь, играй, -
с замочной дырой в подвздошье;

у сердца внутри боксер.
молотит в ребро, толкает.
изводит меня, костяшки до мяса стер.
а ты поглядишь – а взор у тебя остер,
прищурен, глумлив – и там у него нокаут.

***

я буду писать стихи ему – может он
расслышит их, возвращаясь под утро с пьянки.
на шею себе повесит их, как жетон,
стальной, именной, простого сержанта янки.

и после, какой ни будь он подлец и хам,
кому ни клади в колени башку патлату –
ведь не одна ж, -
господь его опознает по тем стихам,
хитро подмигнет, возьмет под крыло по блату.
мол: «этот – наш».

(с) вера полозкова
---
беда
беда никогда не приходит одна.
обычно она дерзей.
беда приносит с собой вина,
приводит с собой друзей,

берет гитару, глядит в глаза,
играет глумливый джаз,
и сердце вниз оседает, за
стеночку не держась.

да, зарекайся, не доверяй, -
но снизу, пар изо рта,
беда звонит - значит отворяй
железные ворота.

жди, что триумф над тобой трубя
после сраженья-двух,
беда загонит себя в тебя
и вышибет разом дух.

ты пропадать станешь черти где,
бутылки сметать с лотка,
и братья бросят тебя в беде -
настолько она сладка.

а коль придут вызволять - ты не
откроешь.
- спасайся!
- ой,
оставьте девку наедине
с ее молодой бедой.

когда минует она - опять
все раны затянут льды -
девица будет часы считать
до следующей беды.

(с) вера полозкова

0

6

бабьелетнее

октябрь таков, что хочется лечь звездой
трамваю на круп, пока контролер за мздой
крадется; сражен твоей верховой ездой,
бог скалится самолетною бороздой.

октябрь таков, что самба звенит в ушах,
и нет ни гроша, хоть счастье и не в грошах.
лежишь себе на трамвае и шепчешь - ах,
бог, видишь, я еду в город, как падишах!

*

как у него дела? сочиняешь повод
и набираешь номер; не так давно вот
встретились, покатались, поулыбались.
просто забудь о том, что из пальца в палец
льется чугун при мысли о нем - и стынет;
нет ничего: ни дрожи, ни темноты нет
перед глазами; смейся, смотри на город,
взглядом не тычься в шею-ключицы-ворот,
губы-ухмылку-лунки ногтей-ресницы -
это потом коснется, потом приснится;
двигайся, говори; будет тихо ёкать
пульс где-то там, где держишь его под локоть;
пой; провоцируй; метко остри - но добро.
слушай, как сердце перерастает ребра,
тестом срывает крышки, течет в груди,
если обнять. пора уже, все, иди.

и вот потом - отхлынуло, завершилось,
кожа приобретает былой оттенок -
знай: им ты проверяешь себя на вшивость.
жизнеспособность. крепость сердечных стенок.
ты им себя вытесываешь, как резчик:
делаешь совершеннее, тоньше, резче;
он твой пропеллер, двигатель - или дрожжи
вот потому и нету его дороже;
с ним ты живая женщина, а не голем;
плачь теперь, заливай его алкоголем,
бейся, болей, стихами рви - жаркий лоб же,
ты ведь из глины, он - твой горячий обжиг;
кайся, лечи ошпаренное нутро.
чтобы потом - спокойная, как ведро, -
"здравствуй, я здесь, я жду тебя у метро".

*

схватить этот мир, взболтать, заглотать винтом,
почувствовать, как лавина втекает ртом, -
ликующая, осенняя, огневая;

октябрь таков - спасибо ему на том -
а тот, кто уже придумал мое "потом", -
коснулся щекой спины моего трамвая.

(с) вера полозкова
---
кричалка
буду реветь, криветь, у тебя же ведь
времени нет знакомить меня с азами.
столько рыдать – давно уже под глазами
и на щеках лицо должно проржаветь.

буду дружна, нежна, у тебя жена,
детки, работа, мама, и экс-, и вице-,
столько народу против одной девицы,
даром что атлетически сложена.

буду макс фрай, let’s try, айшварья рай,
втиснулись в рай, по впискам, поддельным ксивам,
если б еще ты не был таким красивым –
но как-то очень, - ляг да и помирай.

буду тверда, горда, у тебя всегда
есть для меня не более получаса –
те, у которых вздумало получаться,
сделались неотложными, как еда:

- «эй, беляши, горячие беляши» -
просто не перестанешь об этом думать.
просто пришла судьба и сказала – ну, мать,
вот ты теперь поди-ка
да попляши.

(c) вера полозкова
---
9 строф
сашке

сядет, бледен и бородат,
и рукава в слезах.
детка, детка, я не солдат,
я не держусь в пазах.

сядет, стащит бронежилет,
чтобы дышать могла.
детка, детка, я не жилец,
тут хрипота и мгла,

голоса через слой помех,
красных бегущих строк.
у тебя такой южный смех,
солнечный говорок.
ну куда мне до них до всех –
я никакой игрок.

сядет, пальцы сомкнет в щепоть,
будто бы пригрозит,
поздно, детка, он мой господь,
я его реквизит, -

разбудил и отправил в бой,
сонную, натощак.
только б кто-нибудь был с тобой
в день, когда сообщат.

он шел первым, а я второй,
но чуть наискосок.
ну какой из меня герой.
я дурака кусок.

он теперь на меня сердит.
мне надо будет в ад.
но зачем-то со мной сидит,
бледен и бородат.

держит шею, рубаху рвет
тоненько на бинты.
очень сильно болит живот.
очень любимый ты.

да, по родинкам и бинтам
встретят нас всех в аду.
детка, как хорошо, что там
я тебя не найду.

(с) вера полозкова
---
с ним внутри я так быстро стану себе тесна,
что и ртами начнем смыкаться совсем как ранами.
расставаться сойдемся рано мы
в нежилое пространство сна.

будет звон: вот слезами дань, вот глазами донь.
он словами засыплет пафосными, киношными.
и заржавленно, будто ножнами
стиснет в пальцах мою ладонь.

развернусь, и толпа расступится впереди.
и пойду, как по головешкам, почти без звука я –
руку сломанную баюкая,
как ребеночка, на груди.

(с) вера полозкова
---
давай будет так

давай будет так: нас просто разъединят,
вот как при междугородних переговорах -
и я перестану знать, что ты шепчешь над
ее правым ухом, гладя пушистый ворох
волос ее; слушать радостных чертенят
твоих беспокойных мыслей, и каждый шорох
вокруг тебя узнавать: вот ключи звенят,
вот пальцы ерошат челку, вот ветер в шторах
запутался; вот сигнал sms, вот снят
блок кнопок; скрипит паркет, но шаги легки,
щелчок зажигалки, выдох - и все, гудки.

и я постою в кабине, пока в виске
не стихнет пальба с разгромленных эскадрилий.
счастливая, словно старый полковник фрилей,
который и умер - с трубкой в одной руке.

давай будет так: как будто прошло пять лет,
и мы обратились в чистеньких и дебелых
и стали не столь раскатисты в децибелах,
но стоим уже по тысяче за билет;
работаем, как нормальные пацаны,
стрижем как с куста, башке не даем простою -
и я уже в общем знаю, чего я стою,
плевать, что никто не даст мне такой цены.
встречаемся, опрокидываем по три
чилийского молодого полусухого
и ты говоришь - горжусь тобой, полозкова!
и - нет, ничего не дергается внутри.

- в тот август еще мы пили у парапета,
и ты в моей куртке - шутим, поем, дымим:
(ты вряд ли узнал, что стал с этой ночи где-то
героем моих истерик и пантомим);
когда-нибудь мы действительно вспомним это -
и не поверится самим.

давай чтоб вернули мне озорство и прыть,
забрали бы всю сутулость и мягкотелость
и чтобы меня совсем перестало крыть
и больше писать стихов тебе не хотелось;

чтоб я не рыдала каждый припев, сипя,
как крашеная певичка из ресторана.

как славно, что сидишь сейчас у экрана
и думаешь,
что читаешь
не про себя.

(с) в. полозкова

0

7

а факт безжалостен и жуток, как наведенный арбалет:
приплыли, через трое суток мне стукнет ровно двадцать лет.

и это нехреновый возраст-такой, что господи прости.
вы извините за нервозность-но я в истерике почти.
сейчас пойдут плясать вприсядку и петь, бокалами звеня:
но жизнь у третьего десятка отнюдь не радует меня.

не то[ркает]. как вот с любовью: в секунду-он, никто другой.
так чтоб нутро, синхронно с бровью, вскипало вольтовой дугой,
чтоб сразу все острее, резче под взглядом его горьких глаз,
ведь не учили жеберечься, и никогда не береглась;
все только медленно вникают-стой, деточка, а ты о ком?
а ты отправлена в нокаут и на полу лежишь ничком;
чтобы в мозгу, когда знакомят, сирены поднимали вой;
что толку трогать ножкой омут, когда ныряешь с головой?

нет той изюминки, интриги, что тянет за собой вперед;
читаешь две страницы книги- и сразу видишь: не попрет;
сигналит чуткий, свой, сугубый детектор внутренних пустот;
берешь ладонь, целуешь в губы и тут же знаешь:нет, не тот.
в пределах моего квартала нет ни одной дороги в рай;
и я устала. так устала, что хоть ложись да помирай.

не прет от самого процесса, все тычут пальцами и ржут:
была вполне себе принцесса, а стала королевский шут.
все будто обделили смыслом, размыли, развели водой.
глаз тускл, ухмылка коромыслом, и волос на башке седой.

а надо бы рубиться в гуще, быть пионерам всем пример-
такой стремительной, бегущей, не признающей полумер.
пока меня не раззвездело, не выбило, не занесло-
найти себе родное дело, какое-нибудь ремесло,
ему всецело отдаваться-авось бабла поднимешь, но-
навряд ли много. черт, мне двадцать. и это больше не смешно.

не ждать, чтобы соперник выпер, а мчать вперед на всех парах;
но мне так трудно делать выбор: в загривке угнездился страх
и свесил ножки лилипутьи. дурное, злое дежавю:
я задержалась на распутье настолько, что на нем живу.

живу и строю укрепленья, врастая в грунт, как лебеда;
тяжелым боком, по-тюленьи ворочаю туда-сюда
и мню, что обернусь легендой из пепла, сора, барахла,
как феникс; благо юность, гендер, амбиции и бла-бла-бла.
прорвусь, возможно, как-нибудь я, не будем думать о плохом;
а может, на своем распутье залягу и покроюсь мхом
и стану камнем(не громадой, как часто любим думать мы)-
простым примером, как не надо, которых тьмы и тьмы и тьмы.

прогнозы, как всегда, туманны, а норов времени строптив-
я не умею строить планы с учетом дальних перспектив
и думать, сколько бог отмерил до чартера в свой пэрадайз.
я слушаю старушку шерил- ее tomorrow never dies.

жизнь- это творческий задачник: условья пишутся тобой.
подумаешь, что неудачник- и тут же проиграешь бой,
сам вечно будешь виноватым в бревне, что на пути твоем;
я, в общем-то, не верю в фатум-его мы сами создаем;
как мыслишь-помните декарта?- так и живешь; твой атлас-чист;
судьба есть контурная карта-ты сам себе геодезист.

все, что мы делаем-попытка хоть как-нибудь не умереть;
так кто-то от переизбытка ресурсов покупает треть
каких-нибудь республик нищих, а кто-то-бесится и пьет,
а кто-то в склепах клады ищет, а кто-то руку в печь сует;
а кто-то в бегстве от рутины, от зуда слева под ребром
рисует вечные картины, что дышат изнутри добром;
а кто-то счастлив как ребенок, когда увидит, просушив,
тот самый кадр из кипы пленок-как доказательство, что жив;
а кто-нибудь в прямом эфире свой круглый оголяет зад,
а многие твердят о мире, когда им нечего сказать;
так кто-то высекает риффы, поет, чтоб смерть переорать;
так я нагромождаю рифмы в свою измятую тетрадь,
кладу их с нежностью прокруста в свою строку, как кирпичи,
как будто это будет бруствер, когда за мной придут в ночи;
как будто я их пришарашу, когда начнется страшный суд;
какбудто они лягут в чашу, и перетянут, и спасут.

от жути перед этой бездной, от этой истовой любви,
от этой боли-пой, любезный, беспомощные связки рви;
тяни, как шерсть, в чернильном мраке из сердца строки-ох, длинны!;
стихом отплевывайся в драке как смесью крови и слюны;
ошпаренный небытием ли, больной абсурдом ли всего-
восстань, пророк, и виждь, и внемли, испонись волею его
и, обходя моря и земли, сей всюду свет и торжество.

ты не умрешь: в заветной лире душа от тленья убежит.
черкнет статейку в "новом мире" какой-нибудь седой мужик,
переиздастся старый сборник, устроят чтенья цдл-
и, стоя где-то в кущах горних, тыбудешь думать, что-задел;
что достучался, разглядели, прочувствовали волшебство;
и , может быть, на самом деле все это стоило того.

дай бог труду, что нами, когда-нибудь найти своих,
пусть все стихи хоть что-то значат лишь для того, кто создал их.
пусть это мы невроз лелеем, невроз всех тех, кто одинок;
пусть пахнет супом, пылью, клеем наш гордый лавровый венок.
пусть да, мы дураки и дуры, и поделам нам, дуракам.

но просто без клавиатуры бузомно холодно рукам

(с) в. полозкова

---
сколько их сидит у тебя в подрёберье, бриллиантов, вынутых из руды, сколько лет ты пишешь о них подробные, нескончаемые труды, да, о каждом песенку, декларацию, книгу, мраморную скрижаль – пока свет очей не пришлет дурацкую смску «мне очень жаль». пока в ночь не выйдешь, зубами клацая, ни одной машины в такой глуши. там уже их целая резервация, этих мальчиков без души.

детка-детка, ты состоишь из лампочек, просто лампочек в сотню ватт. ты обычный маленький робот-плакальщик, и никто здесь не виноват. символы латинские, буквы русские, глазки светятся лучево, а о личном счастье в твоей инструкции не написано ничего.

счастье, детка – это другие тетеньки, волчья хватка, стальная нить. сиди тихо, кушай антибиотики и пожалуйста, хватит ныть. черт тебя несет к дуракам напыщенным, этот был циничен, тот вечно пьян, только ты пропорота каждым прищуром, словно мученик себастьян. поправляйся, детка, иди с любыми мсти, божьи шуточки матеря; из твоей отчаянной нелюбимости можно строить концлагеря.

можно делать бомбы – и будет лужица вместо нескольких городов. эти люди просто умрут от ужаса, не останется и следов. вот такого ужаса, из малхолланда, сайлент хилла, дурного сна – да, я знаю, детка, тебе так холодно, не твоя в этот раз весна. ты боишься, что так и сдохнешь, сирая, в этот вторник, другой четверг – всех своих любимых экранизируя на изнанке прикрытых век.

так и будет. девочки купят платьишек, твоих милых сведут с ума. уже пасха, маленький робот-плакальщик. просто ядерная зима.

---
мое солнце, и это тоже ведь не тупик, это новый круг.
почву выбили из-под ног – так учись летать.
журавля подстрелили, синичку выдернули из рук,
и саднит под ребром, и некому залатать.

жизнь разъяли на кадры, каркас проржавленный обнажив.
рассинхрон, все помехами; сжаться, не восставать.
пока финка жгла между ребер, еще был жив,
а теперь извлекли, и вынужден остывать.

мое солнце, бог не садист, не его это гнев и гнет,
только – обжиг; мы все тут мечемся, мельтешим,
а он смотрит и выжидает, сидит и мнет
переносицу указательным и большим;

срок приходит, нас вынимают на божий свет, обдувают прах,
обдают ледяным, как небытием; кричи
и брыкайся; мой мальчик, это нормальный страх.
это ты остываешь после его печи.

это кажется, что ты слаб, что ты клоп, беспомощный любимый,
словно глупая камбала хлопаешь ртом во мгле.
мое солнце, москва гудит, караван идет,
происходит пятница на земле,

эта долбаная неделя накрыла, смяла, да вот и схлынула тяжело,
полежи в мокрой гальке, тину отри со щек.
это кажется, что все мерзло и нежило,
просто жизнь даже толком не началась еще.

это новый какой-то уровень, левел, раунд; белым-бело.
эй, а делать-то что? слова собирать из льдин?
мы истошно живые, слышишь, смотри в табло.
на нем циферки.
пять.
четыре.
три.
два.
один.

---
хорошо, говорю. хорошо, говорю ему, - он бровями-тучами водит хмуро.
- ты не хочешь со мной водиться не потому, что обижен, а потому, что
я просто дура. залегла в самом отвратительном грязном рву и живу в
нем, и тщусь придумать ему эпитет. потому что я бьюсь башкой, а
потом реву, что мне больно и все кругом меня ненавидят. потому что я
сею муку, печаль, вражду, слишком поздно это осознавая. потому что я
мало делаю, много жду, нетрудолюбива как таковая; громко плачусь,
что не наследую капитал, на людей с деньгами смотрю сердито. потому
что ты мне всего очень много дал, мне давно пора отдавать кредиты,
но от этой мысли я ощетиниваюсь, как ёж, и трясу кулаком – совсем от
тебя уйду, мол!..

потому что ты от меня уже устаешь. сожалеешь, что вообще-то меня
придумал.

я тебе очень вряд ли дочь, я скорее флюс; я из сорных плевел, а не
из зерен; ухмыляюсь, ропщу охотнее, чем молюсь, все глумлюсь,
насколько ты иллюзорен; зыбок, спекулятивен, хотя в любой русской
квартире – схемка тебя, макетик; бизнес твой, поминальный и восковой
– образцовый вполне маркетинг; я ношу ведь тебя распятого на груди,
а тебе дают с тебя пару центов, процентов, грошей? - хорошо, говорю,
я дура, не уходи. посиди тут, поговори со мной, мой хороший.

ты играешь в огромный боулинг моим мирком, стиснув его в своей
всемогущей руце, катишь его орбитой, как снежный ком, чувством
влеком, что все там передерутся, грохнет последним страйком игра
твоя. твой азарт уже много лет как дотлел и умер. а на этом
стеклянном шарике только я и ценю твой гигантоманский усталый юмор.

а на этом стеклянном шарике только ты мне и светишь, хоть ты
стареющий злой фарцовщик. думал ли ты когда, что взойдут цветы вот
такие из нищих маленьких безотцовщин. я танцую тебе, смеюсь, дышу
горячо, как та девочка у пикассо, да-да, на шаре. ты глядишь на меня
устало через плечо, апокалипсис, как рубильник, рукой нашаря. и пока
я танцую, спорю, кричу «смотри!» - даже понимая, как это глупо, -
все живет, ты же ведь стоишь еще у двери и пока не вышел из
боулинг-клуба.

---
катя

катя пашет неделю между холеных баб, до сведенных скул. в пятницу вечером катя приходит в паб и садится на барный стул. катя просит себе еды и два шота виски по пятьдесят. катя чернее сковороды, и глядит вокруг, как живой наждак, держит шею при этом так, как будто на ней висят.

рослый бармен с серьгой ремесло свое знает четко и улыбается ей хитро. у кати в бокале сироп, и водка, и долька лайма, и куантро. не хмелеет; внутри коротит проводка, дыра размером со все нутро.

катя вспоминает, как это тесно, смешно и дико, когда ты кем-то любим. вот же время было, теперь, гляди-ка, ты одинока, как белый бим. одинока так, что и выпить не с кем, уж ладно поговорить о будущем и былом. одинока страшным, обидным, детским – отцовским гневом, пустым углом.

в бокале у кати текила, сироп и фреш. в брюшине с монету брешь. в самом деле, не хочешь, деточка – так не ешь. раз ты терпишь весь этот гнусный тупой галдеж – значит, все же чего-то ждешь. что ты хочешь – благую весть и на елку влезть?

катя мнит себя клинтом иствудом как он есть.

катя щурится и поводит плечами в такт, адекватна, если не весела. катя в дугу пьяна, и да будет вовеки так, кате мелочь война – она, в общем, почти цела.

у кати дома бутылка рома, на всякий случай, а в подкладке пальто чумовой гашиш. ты, господь, если не задушишь – так рассмешишь.

***

у кати в метро звонит телефон, выскакивает из рук, падает на юбку. катя видит, что это мама, но совсем ничего не слышит, бросает трубку.

***

катя толкает дверь, ту, где написано «выход в город». климат ночью к ней погрубел. город до поролона вспорот, весь желт и бел.

фейерверк с петардами, канонада; рядом с катей тетка идет в боа. мама снова звонит, ну чего ей надо, «ма, чего тебе надо, а?».

катя даже вздрагивает невольно, словно кто-то с силой стукнул по батарее: «я сломала руку. мне очень больно. приезжай, пожалуйста, поскорее».

так и холодеет шалая голова. «я сейчас приду, сама тебя отвезу». катя в восемь секунд трезва, у нее ни в одном глазу.

катя думает – вот те, милая, поделом. кате страшно, что там за перелом.

мама сидит на диване и держит лед на руке, рыдает. у мамы уже зуб на зуб не попадает. катя мечется по квартире, словно над нею заносят кнут. скорая в дверь звонит через двадцать и пять минут. что-то колет, оно не действует, хоть убей. сердце бьется в кате, как пойманный воробей.

ночью в московской травме всё благоденствие да покой. парень с разбитым носом, да шоферюга с вывернутой ногой. тяжелого привезли, потасовка в баре, пять ножевых. вдоль каждой стенки еще по паре покоцанных, но живых.

ходят медбратья хмурые, из мглы и обратно в мглу. тряпки, от крови бурые, скомканные, в углу.

безмолвный таджик водит грязной шваброй, мужик на каталке лежит, мечтает. мама от боли плачет и причитает.

рыхлый бычара в одних трусах, грозный, как командор, из операционной ломится в коридор. садится на лавку, и кровь с него льется, как пот в июле. просит друга коляна при нем дозвониться юле.

а иначе он зашиваться-то не пойдет.
вот ведь долбанный любимый.

все тянут его назад, а он их расшвыривает, зараза. врач говорит – да чего я сделаю, он же здоровее меня в три раза. вокруг него санитары и доктора маячат.

мама плачет.

толстый весь раскроен, как решето. мама всхлипывает «за что мне это, за что». надо было маму везти в цито. прибегут, кивнут, убегут опять.

катя хочет спать.

смуглый восточный мальчик, литой, красивый, перебинтованный у плеча. руку баюкает словно сына, и чья-то пьяная баба скачет, как саранча.

катя кульком сидит на кушетке, по куртке пальчиками стуча.

к пяти утра сонный айболит накладывает лангеты, рисует справку и ценные указания отдает. мама плакать перестает. загипсована правая до плеча и большой на другой руке. мама выглядит, как в мудацком боевике.

катя едет домой в такси, челюстями стиснутыми скрипя. ей не жалко ни маму, ни толстого, ни себя.

***

«я усталый робот, дырявый бак. надо быть героем, а я слабак. у меня сел голос, повыбит мех, и я не хочу быть сильнее всех. не боец, когтями не снабжена. я простая баба, ничья жена».

мама ходит в лангетах, ревет над кружкой, которую сложно взять. был бы кто-нибудь хоть – домработница или зять.

***

и господь подумал: «что-то катька моя плоха. сделалась суха, ко всему глуха. хоть бывает катька моя лиха, но большого нету за ней греха.

я не лотерея, чтобы дарить айпод или там монитор жк. даже вот мужика – днем с огнем не найдешь для нее хорошего мужика. но я не садист, чтобы вечно вспахивать ей дорогу, как миномет. катерина моя не дура. она поймет».

катя просыпается, солнце комнату наполняет, она парит, как аэростат. катя внезапно знает, что если хочется быть счастливой – пора бы стать. катя знает, что в ней и в маме – одна и та же живая нить. то, что она стареет, нельзя исправить, - но взять, обдумать и извинить. через пару недель маме вновь у доктора отмечаться, ей лангеты срежут с обеих рук. катя дозванивается до собственного начальства, через пару часов билеты берет на юг.

…катя лежит с двенадцати до шести, слушает, как прибой набежал на камни – и отбежал. катю кто-то мусолил в потной своей горсти, а теперь вдруг взял и кулак разжал. катя разглядывает южан, плещется в лазури и синеве, смотрит на закаты и на огонь. катю медленно гладит по голове мамина разбинтованная ладонь.

катя думает – я, наверное, не одна, я зачем-то еще нужна.
там, где было так страшно, вдруг воцаряется совершенная тишина

0

8

беспечный.
неоспоримый, но безупречный.
грома боится, но ездит по встречной,
переодически кается в вечной
и бесконечной любви не ко мне.
тут же бесстыдно целует в предплечье
и расстилает сияющий млечный,
чтобы со мной погулять по весне.
безбожный.
непредсказуемый, но осторожный.
неизмеримейший, но односложный.
стану его нарастающей дрожью,
можно -
вельможной,
почти невозможной
любовью...
буду с противоположным
знаком заряда - неложным,
тревожным
сигналом - готовиться к бою...

бесценный.
на ночь читает труды авиценны.
предпочитает постельные сцены
сценам "ла скала" и "гранд опера".
дразнит меня, проникая сквозь стены.
я... ускользаю за ним до утра.

---
и когда она говорит себе, что полгода живет без драм,
что худеет в неделю на килограмм,
что много бегает по утрам и летает по вечерам,
и страсть как идет незапамятным этим юбкам и свитерам,

голос пеняет ей: "маша, ты же мне обещала.
квартира давно описана, ты ее дочери завещала.
они завтра приедут, а тут им ни холодка, ни пыли,
и даже еще конфорочки не остыли.
сядут помянуть, коньячок конфеткою заедая,
а ты смеешься, как молодая.
тебе же и так перед ними всегда неловко.
у тебя на носу новое зачатие, вообще-то, детсад, нулевка.
маша, ну хорош дурака валять.
нам еще тебя переоформлять".

маша идет к шкафам, вздыхая нетяжело.
продевает руку свою
в крыло.

---
как они тебя пробивают, такую тушу?
только войдет, наглец, разоритель гнезд –
ты уже сразу видишь, по чью он душу.
ты же опытный диагност.

да, он всегда красивый, всегда плохой,
составом, пожалуй, близкий к небесной манне.
а ты сидишь золотой блохой
в пустом, дырявом его кармане –

бликуешь в глаза бесценной своей подковкой –
вся мельче булавки, тоньше секундной стрелки,
теплее всего рукам – у него под кофтой,
вкуснее всего – таскать из его тарелки;

все даришь ему подарки,
лепишь ему фигурки,
становитесь стеариновые огарки,
солнечные придурки.
морской песок, веселящий газ,
прессованный теплый воздух –
как будто в городе свет погас,
а небо – в пятикаратных звездах.

а без него начинаешь зябнуть,
скулить щенком, выть чугунным гонгом,
и он тогда говорит – нельзя быть
таким ребенком.

становится крайне вежлив и адекватен.
преувеличенно мил и чуток.
и ты хрипишь тогда – ладно, хватит.
я не хочу так.

с твоих купюр не бывает сдачи.
сидишь в углу, попиваешь чивас:
ну вот, умела так много значить –
и разучилась.

опять по кругу, все это было же,
пора, пора уже быть умней –
из этих мальчиков можно выложить
сад камней.

все слова твои будут задаром розданы,
а они потом отнесут их на барахолку.
опять написала, глупенькая, две простыни,
когда могла обойтись и хокку.

---
бабочкино

я обещала курить к октябрю - и вот
ночь мокрым носом тычется мне в живот,
смотрит глазами, влажными от огней,
джаз сигаретным дымом струится в ней,
и все дожить не чаешь - а черта с два:
где-то в апреле только вздремнешь едва -
осень.
и ты в ней - как никогда, жива.

где-то в апреле выдохнешься, устанешь,
снимешь тебя, сдерешь, через плечи стянешь,
скомкаешь в угол - а к октябрю опять:
кроме тебя и нечего надевать.

мысли уйдут под стекла и станут вновь
бабочками, наколотыми на бровь
вскинутую твою - не выдернешь, не ослабишь.

замкнутый круг, так было, ты помнишь - как бишь? -
каждый день хоронить любовь -
это просто не хватит кладбищ.

так вот и я здесь, спрятанная под рамы,
угол урбанистической панорамы,
(друг называл меня королевой драмы)
в сутки теряю целые килограммы
строк - прямо вот выплескиваю на лист;
руки пусты, беспомощны, нерадивы;
летом здорова, осенью - рецидивы;
осень - рецидивист.

как ты там, солнце, с кем ты там, воздух тепел,
много ли думал, видел, не все ли пропил,
сыплется ли к ногам твоим терпкий пепел,
вьется у губ, щекочет тебе ноздрю?
сыплется? - ну так вот, это я курю,
прямо под джаз, в такт этому октябрю,
фильтром сжигая пальцы себе, - uh, damn it! -
вот, я курю,
люблю тебя,
говорю -
и ни черта не знаю,
что с этим делать.

---
игры

ну давай, давай, поиграй со мной в это снова.
чтобы сладко, потом бессильно, потом хреново;
чтобы – как же, я не хотел ничего дурного;
чтоб рычаг, чтобы три семерки – и звон монет.

ну давай, давай, заводи меня, трогай, двигай;
делай форвардом, дамкой, козырем, высшей лигой;
я на старте, я пахну свежей раскрытой книгой;
ставки сделаны, господа, ставок больше нет.

раз охотник – ищи овцу, как у мураками;
кулаками – бумага, ножницы или камень –
провоцируй, блефуй, пытай меня не-звонками;
позвонками моими перебирай в горсти.

раз ты вода – так догони меня и осаль, но
эй, без сальностей! - пусть потери и колоссальны,
мы, игрушечные солдаты, универсальны.
пока не умираем, выхрипев «отпусти».

пока нет на экране баллов, рекордов, блесток;
пока взгляд твой мне жарит спину, лазурен, жёсток;
пока ты мое сердце держишь в руке, как джойстик,
пока ты никого на смену не присмотрел;

фишка; пешечка-партизан; были мы лихими,
стали тихими; привыкать к добровольной схиме,
и ладони, глаза и ружья держать сухими;
от е2-е4 в сторону шаг – расстрел.

я твой меч; или автомат; дулом в теплый бок –
как губами; я твой прицел; я иду по краю,
как сапер, проверяю кожей дорогу к раю
на руке у тебя – и если я проиграю,
то тебя самого в коробку уложит – бог.

0

9

полюбуйся, мать, как тебя накрывает медь,
вместо крови густая ртуть, и она заполняет плоть;
приходилось тебе когда-нибудь так неметь,
так не спать, не верить, взглянуть не сметь
на кого-нибудь?

глянь-ка, волчья сыть, ты едва ли жива на треть,
ты распорота, словно сеть, вся за нитью нить;
приходилось тебе о ком-нибудь так гореть,
по кому-то гнить?

ну какая суть, ну какая божия благодать?
ты свинцовая гладь, висишь на хребте, как плеть;
был ли кто-нибудь, кем хотелось так обладать
или отболеть?

время крепко взялось калечить, а не лечить –
ты не лучше ничуть, чем рухнувшая мечеть.
был ли кто-то, чтоб ладно выключить – исключить,
даже не встречать?..

был ли кто, чтоб болела память, преснела снедь,
ты ходила, как тать, и не различала путь –
ни врагу пожелать, ни близкому объяснить –
и молиться больше так не суметь
никогда-нибудь.

(с) веро4ка полозкова
---
майки, послушай, ты ведь такая щёлка,
чтобы монетка, звякнув, катилась гулко.
майки, не суйся в эти предместья: чёлка
бесит девчонок нашего переулка.

майк, я два метра в холке, в моей бутылке
дергаясь мелко, плещется крепкий алко, -
так что подумай, майк, о своем затылке,
прежде чем забивать здесь кому-то стрелки;
знаешь ли, майки, мы ведь бываем пылки
по отношенью к тем, кому нас не жалко.

знаю, что ты скучаешь по мне, нахалке.
(сам будешь вынимать из башки осколки).
я узнаю тебя в каждой смешной футболке,
каждой кривой ухмылке, игре-стрелялке;
ты меня - в каждой третьей курносой тёлке,
каждой второй язвительной перепалке;
как твоя девочка, моет тебе тарелки?
ставит с похмелья кружечку минералки?..

правильно, майки, это крутая сделка.
если уж из меня не выходит толка.
мы были странной парой - свинья-копилка
и молодая самка степного волка.
майки, тебе и вправду нужна сиделка,
узкая и бесстрастная, как иголка:
резкая скулка, воинская закалка.

я-то как прежде, майки, кручусь как белка
и о тебе планирую помнить долго.
видимо, аж до самого
катафалка.

(с) вера полозкова

---
вместо
вечер душен, мохито сладок, любовь навек.
пахнет йодом, асфальтом мокрым и мятной wrigley.
милый мальчик, ты весь впечатан в изнанку век:
как дурачишься, куришь, спишь, как тебя постригли,

как ты гнешь уголками ямочки, хохоча,
как ты складываешь ладони у барных стоек.
я наотмашь стучу по мыслям себя. я стоик.
мне еще бы какого пойла типа хуча.

я вся бронзовая: и профилем, и плечом.
я разнеженная, раскормленная, тупая.
дай бог только тебе не знать никогда, о чем
я тут думаю, засыпая.

я таскаюсь везде за девочками, как горич
за женою; я берегу себя от внезапных
вспышек в памяти - милый мальчик, такая горечь
от прохожих, что окунают меня в твой запах,

от людей, что кричат твое золотое имя -
так, на пляже, взрывая тапком песочный веер.
милый мальчик, когда мы стали такими злыми?..
почему у нас вместо сердца пустой конвейер?..

я пойду покупать обратный билет до ада плюс
винограду, черешни, персиков; поднатужась
я здесь смою, забуду, выдохну этот ужас.
...милый мальчик, с какого дня я тебе не надоблюсь?
это мой не-надо-блюз.
будет хуже-с.

ранним днем небосвод здесь сливочен, легок, порист.
да и море - такое детское поутру.
милый мальчик, я очень скоро залезу в поезд
и обратной дорогой рельсы и швы сотру.

а пока это все - so true.

(с) вера полозкова

---

или даже не бог, а какой-нибудь его зам
поднесет тебя к близоруким своим глазам
обнаженным камушком, мертвым шершнем
и прольет на тебя дыхание, как бальзам,
настоящий рижский густой бальзам,
и поздравит тебя с прошедшим
- с чем прошедшим?
- со всем прошедшим.

покатает в горсти, поскоблит тебя с уголка –
кудри слабого чаю
лоб сладкого молока
беззащитные выступающие ключицы
скосишь книзу зрачки – плывут себе облака,
далеко под тобой, покачиваясь слегка
больше ничего с тобой
не случится

- ну привет, вот бог, а я его генерал,
я тебя придирчиво выбирал
и прибрал со всем твоим
барахлишком
человеческий, весь в прожилочках, минерал,
что-то ты глядишь изумленно слишком
будто бы ни разу
не умирал

(с) вера полозкова

---

жаль, такая милая, а туда же, где таких берут, их же нет в продаже; по большому счету, не люди даже, а научные образцы. может только петь об армагеддоне, о своем прекрасном царе гвидоне, эти маленькие ладони, выступающие резцы.

может только петь, отбывать повинность, так, как будто кто-то все ребра вынес, горлово и медленно, как тувинец, или горец, или казах.
у того, кто слушает больше суток, потихоньку сходит на нет рассудок, и глаза в полопавшихся сосудах, и края рукавов в слезах.

моя скоба, сдоба, моя зазноба, мальчик, продирающий до озноба, я не докричусь до тебя до сноба, я же голос себе сорву. я тут корчусь в запахе тьмы и прели, мой любимый мальчик рожден в апреле, он разулыбался, и все смотрели, как я падаю на траву.

этот дробный смех, этот прищур блядский, он всегда затискан, всегда обласкан, так и тянет крепко вцепиться в лацкан и со зла прокусить губу. он растравит, сам того не желая, как шальная женушка менелая, я дурная, взорванная и злая, прямо вены кипят на лбу.

низкий пояс джинсов, рубашки вырез, он мальчишка, он до конца не вырос, он внезапный, мощный, смертельный вирус, лихорадящая пыльца; он целует влажно, смеется южно, я шучу так плоско и так натужно, мне совсем, совсем ничего не нужно, кроме этого наглеца.

как же тут не вешаться от тоски, ну, он же ведь не чувствует, как я стыну, как ищу у бара родную спину, он же здесь, у меня чутье; прикоснись к нему, и немеет кожа; но господь, несбычи мои итожа, поджимает губы – и этот тоже. тоже, девочка, не твое.

---

маленький мальчик, углом резцы, крахмальные рукава.
водит девочек под уздцы, раз приобняв едва.
сколько звезд ни катай в горсти – рожа твоя крива.
мальчик серии не-расти-после-меня-трава.

маленький мальчик, танталовы муки, хочется и нельзя.
пешка, которая тянет руки к блюду с башкой ферзя.
приставучий мотив, орнамент внутренних алтарей.
снится будто нарочно нанят, манит из-за дверей.

маленький мальчик, каленый шип, битые тормоза.
взрыв химический, с ног не сшиб, но повредил глаза.
крепко легкие пообжег, но не задел лица.
терпкий пепел, дрянной божок, мышечная гнильца.

мальчик – медленное теченье, пальцы узкие, бровь дугой.
мир, что крошится как печенье, осыпается под ногой.
южный, в венах вино и терек, гонор, говор как белый стих.
важный; только вот без истерик, забывали и не таких.

маленький мальчик, бухло и прозак, знай, закусывай удила.
вот бы всыпать хороших розог за такие его дела.
что ему до моих угрозок, до кровавых моих стишат,
принцы, если ты отморозок, успокаивать не спешат.

маленький мальчик, могли бы спеться, эх, такая пошла бы жисть.
было пресно, прислали специй, вот поди теперь отдышись.
для тебя все давно не ново, а для прочих неуловим
тот щелчок: не хотел дурного, а пришелся под сход лавин.

маленький мальчик, жестокий квиддич, сдохнем раньше, чем отдохнем.
бедный гарри, теперь ты видишь, что такое играть с огнем.
как уходит в смолу и сало тугоплавкий и злой металл.
нет, я этого не писала.
нет, ты этого не читал

0

10

звонит ближе к полвторому, подобен грому
телефон нащупываешь сквозь дрему,
и снова он тебе про ерему,
а ты ему про фому.

сидит где-то у друзей, в телевизор вперясь.
хлещет дешевый херес.
городит ересь.
и все твои бесы рвутся наружу через
отверстия в трубке, строго по одному.

«диски твои вчера на глаза попались.
пылищи, наверно, с палец.
там тот испанец
и сборники. кстати, помнишь, мы просыпались,
и ты мне все время пела старинный блюз?

такой – уа-па-па… ну да, у меня нет слуха».
вода, если плакать лежа, щекочет ухо.
и падает вниз, о ткань ударяясь глухо.
«давай ты перезвонишь мне, когда просплюсь».

бетонная жизнь становится сразу хрупкой,
расходится рябью, трескается скорлупкой,
когда полежишь, зажмурившись, с этой трубкой,
послушаешь, как он дышит и как он врет –

казалось бы, столько лет, а точны прицелы.
скажите спасибо, что остаетесь целы.
а блюз этот был, наверно, старушки эллы
за сорок дремучий год.

8 мая 2007 года.

---

встречу - конечно взвизгну да обниму.
время подуспокоило нас обоих.

хотя всё, что необходимо сказать ему
до сих пор содержиться
в двух
обоймах.

---

я ведь не рабской масти – будь начеку.
я отвечаю требованиям и гостам.
просто в твоем присутствии – по щелчку –
я становлюсь глупее и ниже ростом.

даже спасаться бегством, как от врагов
можно – но компромиссов я не приемлю.
время спустя при звуке твоих шагов
я научусь проваливаться сквозь землю.

я не умею быть с тобой наравне.
видимо, мне навеки стоять под сценой.
эта любовь – софитовая, извне –
делает жизнь бессмысленной.
и бесценной.

---

колыбельная

никогда не тревожь того, кто лежит на дне.
я песок, и большое море лежит на мне,
мерно дышит во сне, таинственном и глубоком.
как толстуха на выцветшей простыне,
с хлебной крошкой под самым боком.

кто-то мечется, ходит, как огонек в печи,
кто-то ищет меня, едва различим в ночи
по бейсболке, глазным белкам, фонарю и кедам.
я лежу в тишине, кричи или не кричи.
мои веки ни холодны и ни горячи.
и язык отчаянья мне неведом.

что за сила меня носила – а не спасла.
я легка, непроизносима, мне нет числа.
только солнце танцует ромбиками сквозь воду.
дай покоя, господи, и визирю, и рыбарю,
дай покоя, и больше я не заговорю,
тем любимым бейсболке, кедам и фонарю,
от которых теперь я вырвалась
на свободу.

---

это как проснуться в пустой палате,
повыдирать из себя все трубки, иголки, датчики,
выбежать во двор, в чьих-нибудь бахилах на босу ногу;
что они сделают, эти чертовы неудачники,
с обреченным тобой, подыхающим понемногу;

и стоять, и дышать, и думать – вот, я живой еще,
утро пахнет морозом, и пар изо рта, и мне бы
хоть бы день; а уже тишина начинает сигналить воюще,
уже сердце растет, как сказочное чудовище,
небо едет вниз по дуге, и ты падаешь возле неба.

твою душу легонько сталкивают корабликом
вдоль по вечной реке, и весь мир обретает краски
и рельеф; а ты сам навсегда лежишь почерневшим яблоком,
поздним августом, на ступенечке
у терраски.

0

11

и катись бутылкой по автостраде,
оглушенной, пластиковой, простой.
посидели час, разошлись не глядя,
никаких "останься" или "постой";
у меня ночной, пятьдесят шестой.
подвези меня до вокзала, дядя,
ты же едешь совсем пустой.

то, к чему труднее всего привыкнуть -
я одна, как смертник или рыбак.
я однее тех, кто лежит, застигнут
холодом на улице: я слабак.
я одней всех пьяниц и всех собак.
ты умеешь так безнадежно хмыкнуть,
что, похоже, дело мое табак.

я бы не уходила. я бы сидела, терла
ободок стакана или кольцо
и глядела в шею, ключицу, горло,
ворот майки - но не в лицо.
вот бы разом выдохнуть эти сверла -
сто одно проклятое сверлецо

с карандашный грифель, язык кинжала
(желобок на лезвии - как игла),
чтобы я счастливая побежала,
как он довезет меня до угла,
а не глухота, тошнота и мгла.
страшно хочется, чтоб она тебя обожала,
баловала и берегла.

и напомни мне, чтоб я больше не приезжала.
чтобы я действительно не смогла.

---

не сходи с моих уст.
с моих карт, радаров и барных стоек.
этот мир без тебя вообще ничего не стоит.
пребывает сер, обездвижен, пуст.

не сходи с моих строк.
без тебя этот голос ждал, не умел начаться.
ты его единственное начальство.
направляй его, справедлив и строг.

не сходи с моих рук, ты король червей.
козырной, родной, узнаваемый по рубашке.
от турецких твоих кровей,
от грузинских твоих бровей,
от улыбки, в которой музыка и бродвей,
до сих пор беспомощность и мурашки,

не сходи с горизонта, тим, но гряди, веди
путеводным созвездием, выстраданной наградой,
ты один способен меня обрадовать – значит, радуй,
пламенем посмеивайся в груди

и не уходи.
не сходи с моих рельсов ни в этом, ни в горнем мире.
тысяча моих и твоих прекрасных двадцать четыре.
и одно на двоих бессмертие впереди

---

вздрогнет невольно –
как же мне сладко.
как же мне больно.

как лихорадка –
тайно, подпольно –
больно и сладко,
сладко и больно,

бритвенно, гладко,
хватит, довольно –
больно и сладко,
сладко и больно.

мертвая хватка.
к стенке. двуствольно.
было так сладко.
стало
так
больно…

---

когда вдруг ему казалось, что ей стало больше лет,
что она вдруг неразговорчива за обедом,
он умел сгрести ее всю в охапку и пожалеть,
хоть она никогда не просила его об этом.

он едет сейчас в такси, ему надо успеть к шести.
чтобы поймать улыбку ее мадонью,
он любил ее пальцы своими переплести
и укрыть их другой ладонью.

он не мог себе объяснить, что его влечет
в этой безлюдной женщине; километром
раньше она клала ему голову на плечо,
он не удерживался, торопливо и горячо
целовал ее в темя.
волосы пахли ветром.

4 марта 2007 года.

---

да не о чем плакать, бога-то не гневи.
не дохнешь - живи, не можешь - сиди язви.
та смотрит фэшн-тиви, этот носит серьгу в брови, -
у тебя два куба тишины в крови.

не так чтобы ад - но минималистский холод и неуют.
слова поспевают, краснеют, трескаются, гниют;
то ангелы смолкнут, то камни возопиют -
а ты видишь город, выставленный на mute.

и если кто-то тебя любил - значит, не берег,
значит, ты ему слово, он тебе - поперек;
в правом ящике пузырек, в пузырьке зверек,
за секунду перегрызающий провода.

раз - и звук отойдет, вроде околоплодных вод,
обнажив в голове пустой, запыленный сквот,
ты же самый красноречивый экскурсовод
по местам своего боевого бесславия - ну и вот:
гильзы,
редкая хроника,
ломаная слюда.

---

другое кино

да кто тебя трогает, господи, не ори ты.
это просто осколок, никто не целил тебе в живот.
он похож на героев алехандро гонсалеса иньярриту -
чья-то скорая смерть во взгляде его живет.

хранит наркоту в пузырьке от аскорутина.
носит высокий ворот, как полицай.
ты точь-в-точь баттерфляй из последнего фильма квентина тарантино -
та, которой потом отрезало поллица.

у тебя был бронежилет на такие случаи, но истерся от долгой носки.
- [цензура], я же люблю тебя. я люблю тебя.
- я учту.
вы почти персонажи даррена аронофски -
два динамика,
отпевающие мечту.

---

- разлюбила тебя, весной еще. - да? иди ты!
- новостные сайты читай. - с твоими я не знаком.
и смеется. а все слова с тех пор - паразиты:
мертворожденными в горле встают комком.

- разлюбила тебя, афишами посрывала!
- да я понял, чего ты, хватит. прости, что снюсь.
и молчит, выдыхая шелковый дым устало,
и уходит, как из запястья уходит пульс.

---

да, я верю, что ты ее должен драть, а еще ее должен греть и хранить от бед.
и не должен особо врать, чтоб она и впредь сочиняла тебе обед.
и не должен ходить сюда, открывать тетрадь и сидеть смотреть, как хрустит у меня хребет.

да, я вижу, что ей написано на роду, что стройна она как лоза, что и омут в ней, и приют.
ни дурного словца, ни в трезвости, ни в бреду, я ведь даже за, я не любимый, на таких клюют.
так какого ты черта в первом сидишь ряду, наблюдаешь во все глаза, как во мне тут демоны вопиют.

да, я чувствую, ее гладить - идти по льну, у нее золотой живот, тебе надо знать, что она таит.
и тебе уютно в ее плену, тебе нужен кров и громоотвод, она интуит.
если хочется слышать, как я вас тут кляну, то пожалуй вот: на чем свет стоит.

да, я знаю, что ты там счастлив, а я тут пью, что ты победил, я усталый псих.
передай привет паре мелочей, например, тряпью, или no big deal, лучше выбрось их.
ай спасибо тому, кто смыть мою колею тебя отрядил, всю ее расквасить от сих до сих.

это честно - пусть он мне бьет по губам указкой, тупой железкой, она стрекочет тебе стрекозкой.
подсекает тебя то лаской, блестящей леской, а то сугубой такой серьезкой,
тончайшей вязкой, своей рукой.
ты молись, чтобы ей не ведать вот этой адской, пустынной, резкой, аж стариковской,
аж королевской - смертельной ненависти такой.

дорогой мой, славный, такой-сякой.
береги там ее покой.

5 февраля 2007 года.

---

0

12

здесь мы расстанемся. лишнего не люблю.
навестишь каким-нибудь теплым антициклоном.
мы ели сыр, запивали его крепленым,
скидывались на новое по рублю.
больше мы не увидимся.
я запомню тебя влюбленным,
восемнадцатилетним, тощим и во хмелю.

знали только крайности, никаких тебе середин.
ты хорошо смеялся. я помню эти
дни, когда мы сидели на факультете
на обшарпанных подоконниках, словно дети,
каждый сам себе плакальщик, сам себе господин.
мы расстанемся здесь.
ты дальше пойдешь один.

не приеду отпеть. тут озеро и трава,
до машины идти сквозь заросли, через насыпь.
я не помню, как выживается в восемнадцать.
я не знаю, как умирается в двадцать два.
до нескорого. за тобой уже не угнаться.
я гляжу тебе вслед, и кружится голова.

(с) вера полозкова

---

одно утро
город носит в седой немытой башке гирлянды
и гундит недовольно, как пожилая шлюха,
взгромоздившись на барный стул; и все шепчут: глянь ты!
мы идем к остановке утром, закутав глухо
лица в воротники, как сонные дуэлянты.

воздух пьется абсентом – крут, обжигает ноздри
и не стоит ни цента нам, молодым легендам
(рока?); бог рассыпает едкий густой аргентум,
мы идем к остановке, словно пилат с га-ноцри,
вдоль по лунной дороге, смешанной с реагентом.

я хотела как лучше, правда: надумать наших
общих шуток, кусать капризно тебя за палец,
оставлять у твоей кровати следы от чашек,
улыбаться, не вылезать из твоих рубашек,
но мы как-то разбились.
выронились.
распались.

нет, не так бы, не торопливо, не на бегу бы –
чтоб не сдохнуть потом, от боли не помешаться.
но ведь ты мне не оставляешь простого шанса,
и слова на таком абсенте вмерзают в губы
и беспомощно кровоточат и шелушатся.

вот все это: шоссе, клаксонная перебранка,
беспечальность твоя, моя неживая злость,
трогать столб остановки, словно земную ось,
твоя куртка саднит на грязном снегу, как ранка, -
мне потребуется два пива, поет дифранко,
чтобы вспомнить потом.
и пять – чтобы не пришлось.

(с) вера полозкова

---

лунная соната
я не то чтобы много требую – сыр дор блю
будет ужином; секс – любовью; а больно – съёжься.
я не ведаю, чем закончится эта ложь вся;
я не то чтоб уже серьезно тебя люблю –
но мне нравится почему-то, как ты смеешься.

я не то чтоб тебе жена, но вот где-то в шесть
говори со мной под шипение сигаретки.
чтоб я думала, что не зря к тебе – бунты редки –
я катаюсь туда-сюда по зеленой ветке,
словно она большой стриптизерский шест.

я не то чтобы ставлю все – тут у нас не ралли,
хотя зрелищности б завидовал даже гиннесс.
не встреваю, под нос не тычу свою богинность –
но хочу, чтоб давали больше, чем забирали;
чтобы радовали – в конце концов, не пора ли.
нас так мало еще, так робко – побереги нас.

я не то чтоб себя жалею, как малолетки,
пузырем надувая жвачку своей печали.
но мы стали куда циничнее, чем вначале –
чем те детки, что насыпали в ладонь таблетки
и тихонько молились: «только бы откачали».

я не то чтоб не сплю – да нет, всего где-то ночи с две.
тысячи четвертого.
я лунатик – сонаты людвига.
да хранит тебя бог от боли, от зверя лютого,
от недоброго глаза и полевого лютика –
иногда так и щиплет в горле от «я люблю тебя»,
еле слышно произносимого – в одиночестве.

(с) вера полозкова

0

13

Проверка связи
и они встречаются через год, в январе, пятнадцатого числа.
и одна стала злее и обросла,
а другая одета женой магната или посла.
и одна вроде весела,
а другая сама не своя от страха,
словно та в кармане черную метку ей принесла.

и одна убирает солонки-вазочки со стола,
и в ее глазах, от которых другая плавилась и плыла,
в них, в которых была все патока да смола,
- в них теперь нехорошая сталь и мгла.
и она, как была, нагла. как была, смугла.
"как же ты ушла от меня тогда.
как же ты смогла".

и другая глядит на нее, и через секунду как мел бела.
и она еще меньше, еще фарфоровей, чем была.
и в ее глазах, от которых одежда делается мала,
и запотевают стекла и зеркала -
в них теперь зола.
"ты не знаешь, не знаешь, как я тебя звала,
шевелила губами, ржавыми от бухла,
месяц не улыбалась,
четыре месяца не спала.
мы сожгли друг друга дотла,
почему ты зла?
разве я тебя предала?
я тебя спасла".

у них слишком те же губы, ладони, волосы,
слишком памятные тела,
те, что распороли, разъяли, вырвали из тепла,
рассадили на адовы вертела.
и одна сломалась,
другая была смела
каждая вернулась домой в тот вечер
и кожу,
кожу
с себя сняла.

у одной вместо взгляда два автоматных дула,
она заказывает два рома,
закусывает удила.
- ну, чего ты молчишь.
рассказывай, как дела.

(с) Вера Полозкова

+1

14

Да, дерзость солнца бьет из наших глаз.
Мы избраны. В нас закипают соки.
Мы молоды, сильны и ... одиноки.
Увы, все горы свернуты до нас.
Мы реактивны. Мы идем на взлет.
Мы верим, что в бою несокрушимы.
Но неприступны горные вершины,
И на Олимпе нас никто не ждет.
Там стража грозно смотрит свысока.
Там блещет все. Там все решают деньги.
Покрыты красным бархатом ступеньки,
И поступь небожителей легка.
А в нас кипит честолюбивый яд.
И мучает, и не дает покоя,
И снится нам сиянье золотое,
Овации в ушах у нас гремят,
И, поправляя свой алмазный нимб,
Богини улыбаются лукаво...
Когда-нибудь и нас настигнет слава.
Когда-нибудь мы покорим Олимп.

(с) Вера Полозкова

0

15

Пусто. Ни противостоянья,
Ни истерик,ни кастаньет.
Послевкусие расставанья.
Состояние
Расстоянья -
Было, билось - и больше нет.
Скучно. Мрачно. Без приключений.
Ни печали, ни палачей.
Случай. Встреча морских течений.
Помолчали - и стал ничей.
Жаль. Безжизненно, безнадежно.
Сжато, сожрано рыжей ржой.
Жутко женско и односложно:
Был так нужен,
А стал
Чужой.

6 августа 2003

(с) Вера Полозкова

0

16

Слушать, не поднимая взгляда.
В голове - грозный вой сирен.
Зарекалась же - все. Не надо.
Пусть все будет без перемен.
Ждать. Смеяться. Слегка лукавить.
(Что я, черт подери, творю?..)
И не верить себе - не я ведь! -
Вторя юному сентябрю,
Небо ткать из дырявых рубищ,
Гулким ливнем гремя в трубе...
Бог, за что ты меня так любишь? -
Я совсем не молюсь тебе!
Грезить, гладя витые кудри,
Имя кукольное шепча...
Созерцая, как в сером утре
Око солнечного луча
Век небесных пронзает просинь...
На запястьях же - в унисон -
Бой часов отмеряет осень,
Что похожа на давний сон...

(с) Вера Полозкова

+1

17

Так бесполезно – хвалы возносить,
Мрамор объяв твоего пьедестала…
Отче, я правда ужасно устала.
Мне тебя не о чем даже просить.
Город, задумав себя растерзать,
Смотрит всклокоченной старой кликушей…
Отче, тебе всё равно, но послушай –
Больше мне некому это сказать.
Очи пустынны – до самого дна.
Холодно. Жизнь – это по существу лишь…
Отче! А если. Ты. Не существуешь… –
Значит, я правда осталась одна.

(с) Вера Полозкова

+1

18

Любой честный человек, бросая женщину по любой из причин - больше не прет, устал, уходит к другой - сколько бы ни длились эти отношения, сколь бы ни к чему не обязывающими они ему ни казались - но если он бросает ее, а она продолжает его любить, и любит, возможно, в разы сильнее и безысходнее, потому что чует, что ее бросают - он должен сделать одну вещь.

Он должен выбрать время, купить бутылку ее любимого алкоголя, приехать к ней вечером, сесть на стул и покориться судьбе.

Она будет молчать, смотреть на него стеклянно и сорок минут ворочать в чашке остывший чай, безнадежно позвякивая ложечкой; она будет орать, трясти его за лацканы, швырять в него тяжелые тупые металлические, вопить, что жалеет о каждой милисекунде, потраченной на такого ублюдка, как он, Господи, какая она идиотка, ну почему, почему, чуяло мое сердце, я же знала, глаза у тебя пустые, бессовестные, да ты никогда и не любил меня, чудовище, ну ведь не любил же, посмотри на меня, скажи мне это в лицо, моральный калека, тебе всегда было плевать, Боже, как я тебя ненавижу, люто, бешено, до седьмого колена; она выпьет два бокала, сядет на колени, расстегнет рубашку, поволочет в спальню, разревется в разгар процесса, но не отпустит до утра, это отдельный кайф, острый, пограничный, мучительный; она уткнется губами в кулак, сощурится, посидит минут пять, потом отведет руку и скажет раздельно, веско, каждое слово по пуду:

- Пошел. Отсюда. Вон.

Она будет иметь право на все это, и это будет справедливо. Это не будет в ней копиться, бродить, выжигать внутренности.

Любимых женщин, по-хорошему, вообще нельзя бросать никогда, нипочему, ни при каких обстоятельствах; но если уж ты не боишься брать такой грех на душу, не удирай после садистской дежурной улыбочки, поджав хвост, как трусливый пес - а оставь ей последнее слово, ей еще переламываться по тебе на сухую, будь милосерден.

А те, кто считает, что написать в окошке icq: "Мы расстаемся. Я надеюсь, мы сможем остаться друзьями" - это и есть цивилизованно разойтись, - так это люди без сердца.

Потому что ты сначала чувствуешь, как ледник сходит у тебя под легкими, потом киваешь, истошно смаргиваешь, киваешь опять, пишешь "да брось, чувак, все в порядке, все свои"; ходишь неестестественно прямая, деревянная, негнущаяся, день-другой, потом думаешь - о, да вроде совсем не больно в этот раз, - выпиваешь с подругами, матерясь, выпиваешь с ним и его друзьями, смеясь чуть громче и нарочитей обычного, потом еще, еще, и вроде даже уже ничего, выдохнули, починили рельсы, поехали дальше - а через месяц начисто срывает кровлю.

Ты последовательно обнаруживаешь себя бухой до неприятной ряби в глазах, до изображения с помехами, выгнутого, с искаженной цветопередачей, как при плохом сигнале - в незнакомой квартире, с людьми, которых ты видишь впервые, с такой структурой времени, когда каждая секунда тянется и мерзко скрипит, как резина, и звук собственного дыхания заглушает голос человека, пытающегося втолковать тебе, насколько ты божественна; посреди перекрытой Тверской, ночью, под салют, подхваченной и несомой куда-то упругой, опасной, визгливой людской лавиной, с вопросом, бегущим назойливым дисклеймером где-то за глазным яблоком - чтояздесьделаю?чтояздесьделаю?; под тупым московским ливнем, с лужами, на которых "сопли пузырями", целующейся с мощным, вызывающе красивым отцом семейства; в пустой квартире, пропахшей котом и краской так, что аж ест глаза, в пять утра, бессонной, злой, третьи сутки не способной заставить себя работать, а работы как назло вагон; на подоконнике в кухне, днем, в дождь, сгрызающей ногти до младенческого, розового мясца.

(с) Вера Полозкова

0

19

Dark Rider написал(а):

А те, кто считает, что написать в окошке icq: "Мы расстаемся. Я надеюсь, мы сможем остаться друзьями" - это и есть цивилизованно разойтись, - так это люди без сердца.
Потому что ты сначала чувствуешь, как ледник сходит у тебя под легкими, потом киваешь, истошно смаргиваешь, киваешь опять, пишешь "да брось, чувак, все в порядке, все свои"; ходишь неестестественно прямая, деревянная, негнущаяся, день-другой, потом думаешь - о, да вроде совсем не больно в этот раз, - выпиваешь с подругами, матерясь, выпиваешь с ним и его друзьями, смеясь чуть громче и нарочитей обычного, потом еще, еще, и вроде даже уже ничего, выдохнули, починили рельсы, поехали дальше - а через месяц начисто срывает кровлю.
Ты последовательно обнаруживаешь себя бухой до неприятной ряби в глазах, до изображения с помехами, выгнутого, с искаженной цветопередачей, как при плохом сигнале - в незнакомой квартире, с людьми, которых ты видишь впервые, с такой структурой времени, когда каждая секунда тянется и мерзко скрипит, как резина, и звук собственного дыхания заглушает голос человека, пытающегося втолковать тебе, насколько ты божественна; посреди перекрытой Тверской, ночью, под салют, подхваченной и несомой куда-то упругой, опасной, визгливой людской лавиной, с вопросом, бегущим назойливым дисклеймером где-то за глазным яблоком - чтояздесьделаю?чтояздесьделаю?; под тупым московским ливнем, с лужами, на которых "сопли пузырями", целующейся с мощным, вызывающе красивым отцом семейства; в пустой квартире, пропахшей котом и краской так, что аж ест глаза, в пять утра, бессонной, злой, третьи сутки не способной заставить себя работать, а работы как назло вагон; на подоконнике в кухне, днем, в дождь, сгрызающей ногти до младенческого, розового мясца.

Знакомо до боли. 10 баллов. Спасибо, Вера, тебе снова за то, что передаёшь всё то, что чувствую я.

0

20

Туська написал(а):

передаёшь всё то, что чувствую я.

каждая женщина в какой-то момент своей жизни через это проходит. Не знаю НИ ОДНОЙ у которой было бы иначе.

0


Вы здесь » Дети радуги » Понравившиеся стихи. » Вера Полозкова